День в истории Харьковщины. Как 145 лет назад начиналось антиимперское вооруженное подполье

Усиление незадолго до мятежа Пригожина активности российских антипутинских диверсантов и партизан актуализирует интерес к наследию нанесшей отчаянный удар самодержавию партии «Народная воля». К тому же, ровно через два месяца исполнится 170 лет одной из её самых знаменитых фигур – Софье Перовской. Непосредственная руководительница последнего из многочисленных покушений на императора-вешателя, а также внучка последнего запорожского гетмана графа Кирилла Разумовского, еще подростком возненавидевшая всё дворянское и барское, не раз бывала в Харькове. Это время – романтическая в некотором смысле эпоха просвещения и научных открытий, когда 18-й век подреберных крючьев, кольев и топоров уже казался седой древностью, а до газовых камер и ковровых авиабомбежек века 20-го было слишком далеко. Казалось, что всё возможно, что всеобщее счастье – вот оно, совсем близко, стоит только разбудить народ листовкой, выстрелом или динамитом…

В 1878 г. как член тайного общества «Земля и воля» Софья приехала в Харьков для организации побега революционеров из Ново-Белгородской пересыльной каторжной тюрьмы. По фальшивому паспорту поступила на акушерские курсы, находившиеся в здании медицинского факультета университета, и училась там до ноября 1879 г. В Харькове она создала народнический кружок, на собраниях которого бывал Андрей Желябов. Разработала план массового освобождения заключенных активистов «хождения в народ», установила связи со студенческой молодежью и с помощью друзей организовала передачу арестованным еды, теплой одежды, книг. Но обо всем по порядку.

Попытку вооруженного нападения на конвой, везший на зону одного из организаторов «хождения» Порфирия Войноральского, предприняли те, кто войдет в основу народовольцев после раскола «Земли и воли» на террористическое и пропагандистское крыло год спустя. Историю одной из первых головокружительных атак социалистов на царских карателей, которая произошла за 8 верст от Харькова 1 июля 1878 г. и о которой сегодня пойдет речь, излагает хорошо знавший Перовскую Сергей Степняк-Кравчинский:

«…С лишком год она по-прежнему остается совершенно в стороне от кипучего революционного потока, потому что вся сосредоточивается на одном деле: попытке освободить своих товарищей, осужденных на заключение в центральной тюрьме. Для нее эти люди были не только представителями дорогих ей идей — это были друзья, в которых она вкладывала лучшую часть себя самой, друзья, какие бывают только в революционных кружках, поглощающих человека целиком, со всеми его чувствами и симпатиями, страстями и помышлениями, где чувство дружбы, являясь живым воплощением не только нежности сердца, но и высших идейных начал, достигает такой силы и глубины, что далеко оставляет за собою узы самого близкого родства.

Не удивительна поэтому та страстность, с какой Перовская, человек кружка по преимуществу, отдалась делу освобождения так называемых “централочных”.

Сперва выбор ее, как и всех друзей, останавливается на Мышкине, могучем ораторе и герое “процесса 193-х”. Устраивается наблюдение за крепостью и дорогой; организуются отряды с целью отбить его на пути. Но потому ли, что полиция проведала о задуманном деле, или, вернее, потому, что догадалась о нем, так как толки о необходимости освобождения Мышкина после его речи сами собой возникали повсюду, — как бы то ни было, правительство приняло некоторые предосторожности, произвело несколько фальшивых маневров, и революционеры дали себя обмануть. Они просмотрели отправку Мышкина и узнали о ней только тогда, когда он был уже в центральной тюрьме.

Трудно описать, что сделалось с Соней после этой неудачи. Попавшегося ей на глаза в этот день участника она ни за что разругала самым несправедливым образом и, успокоившись, просто застыла на мысли — непременно, во что бы то ни стало освободить других. Ходила она злая-презлая и только за своей больной (у нее на попечении была беременная г-жа С., страшно слабая и едва не умершая) ухаживала так же ласково и внимательно, как всегда.

Решено было освободить кого-нибудь из четырех других “централочных” во время следования на почтовых из Харькова до тюрьмы: Рогачева, Ковалика, Войнаральского или Муравского — кого удастся проследить. Первый и второй были пропущены. Войнаральского удалось захватить. Повозка с арестантом, сопровождаемым двумя жандармами, была остановлена Б-м, переодетым офицером, едущим из Харькова в собственной кибитке. Двое его спутников-верховых подъехали к перекладной. Неожиданный выстрел из револьвера положил одного из жандармов; но в ту же минуту испуганные пальбою кони понеслись во весь опор. Верховые поскакали за ними, продолжая стрелять на ходу в оставшегося жандарма и лошадей. Бричка мчалась следом. Но ни один из девяти выстрелов не попал в жандарма, и хотя несколько пуль засело в теле лошадей, но они только бешенее неслись вперед. Почти до самой станции гнались наши, презирая опасность, и остановились, только когда все заряды револьверов были выпущены и их дрянные клячи окончательно выбились из сил.

Жандарм с арестантом ускакали. Причина неудачи заключалась в том, что стрельбу начали, не вырвав у ямщика вожжей или не подрезав постромок. Но ошибку эту, не предусмотренную к тому же раньше, исполнители этого дела искупили своей последующей храбростью, чуть не стоившей им головы. Несколько минут спустя со станции выехала повозка с шестью жандармами, возвращавшимися из белгородской тюрьмы после доставки туда предыдущих арестантов. Погонись наши еще полверсты, они погибли бы все неминуемо.

Но Перовская была беспощадна: она осыпала жестокими упреками своих и без того убитых товарищей, называя это дело “постыдным и позорным для революции”. Никаких оправданий не хотела она признать: “Зачем давали промахи?.. Зачем не гнались дальше?”

Однако нужно было уезжать из Харькова как можно скорей, потому что благодаря возвращавшейся повозке с жандармами полиция проследила наших по горячим следам. Не имея возможности сняться разом в тот же день, заговорщики уехали двумя партиями. Первая, большая, оставила город без всяких задержек; но когда, два или три дня спустя, на вокзал явилась вторая, состоявшая из трех человек, все входы были уже заняты разными служителями с постоялого двора и брошенных ими квартир. По указанию одного из них был арестован Фомин. Двум другим, оставшимся неузнанными, удалось уехать благополучно. Что же касается Перовской, то, невзирая на жестокие полицейские розыски, она решилась не уезжать вовсе, уверяя, что ничего опасного нет и что надо продолжать дело.

Вообще следует сказать, что в делах Перовская решительно не берегла себя. Эта маленькая, грациозная, вечно смеющаяся девушка удивляла своим бесстрашием самых смелых мужчин. Природа, казалось, лишила ее способности чувствовать страх, и потому она просто не замечала опасности там, где ее видели другие. Чтобы показать, до какой степени она бывала неосторожна, достаточно сказать, что, например, после московского взрыва, желая поскорее узнать о его результатах, она замешалась в толпу железнодорожных рабочих, теснившихся вокруг мины, находившейся, как известно, у самого Сухоруковского дома. Впрочем, Перовская никогда не признавала себя неосторожной. К счастью, необыкновенная находчивость выручала ее из самых, по-видимому, отчаянных положений. Особенно хороша она была в подобных случаях в ролях простых женщин — баб, мещанок, горничных, которые очень любила и в которых доходила до виртуозности».

Смотрим по теме: Раньше западных стран. Елизавета Ковальская и харьковские корни Международного женского дня.

Смотрим по теме: Слобожанский Дерсу Узала. Как сосланный в Сибирь харьковец стал её выдающимся исследователем.

Более развернутый рассказ дают Светлана Богина и Татьяна Кириченко в биографической работе «Революционер-народник Порфирий Иванович Войноральский»:

«Петербургские землевольцы поставили своей задачей попытаться освободить осужденных на каторгу по процессу “193-х”, которых должны были отправить в центральные каторжные тюрьмы под Харьковом.

Мышкин был отправлен из Петропавловской крепости еще в апреле. Землевольцам не удалось его перехватить. Войноральского, Рогачева и Ковалика стали перевозить 25 июня 1878 г. Шел пятый час утра. Закованных в кандалы революционеров в закрытых каретах привезли на вокзал и поместили в один вагон. Друзья встретились вновь после одиночного заключения. Они крепко обнялись и расцеловались.

Им было радостно: пусть на короткое  время, но они могут видеть друг друга, любоваться природой в окно вагона, свободно разговаривать.

По приезде в Харьков их поместили в Харьковскую тюрьму, откуда должны были отправить в центральные каторжные тюрьмы под Харьковом.

Получив сведения об отправлении в харьковский централ Рогачева и Ковалика, землевольцы, собравшиеся в Харькове, – Софья Перовская, Александр Михайлов, Адриан Михайлов, А. Квятковский, А. Баранников, М. Фроленко, Н. Морозов, М. Оловенникова и др. предприняли попытку к их освобождению. В 9 верстах от Харькова отправленных из города Рогачева и Ковалика поджидала группа землевольцев на дороге,  ведущей в Новобелгородскую центральную каторжную тюрьму, куда ранее уже был отправлен Мышкин. Но Рогачева и Ковалика повезли в другой централ – Новоборисоглебскую каторжную тюрьму и по другой дороге. Момент был упущен. И вот получена новая информация: Войноральского повезут 1 июля 1878  г., но по какой дороге и в какую из двух центральных каторжных тюрем, опять неизвестно.

Тогда землевольцы, учитывая прошлый опыт, решили разделиться на три группы. Была проведена большая подготовительная работа. В разных местах Харькова сняли три квартиры. Александр Михайлов и Софья Перовская стали хозяевами конспиративной квартиры, где предусматривалось скрыть Войноральского и скрыться самим. Михайлов выдавал себя за богатого помещика, а Перовская играла роль горничной. На случай провала этой квартиры была снята запасная, где поселились Александр Баранников и Маша Оловенникова. Третья квартира, называемая центральной, стала местом совещаний и сборов. Здесь хранилось оружие, костюмы армейского и жандармского офицеров и т. д. В качестве хозяина этой квартиры выступал Николай Морозов. Дом был расположен на глухой окраинной улице. Он делился на две изолированные половины. В одной такой части дома и была конспиративная квартира, где жил Морозов, а в другой жила молодая офицерская вдова, которой Морозов представился как землемер, ищущий  подходящую для себя службу. Его изысканные манеры и общительность очаровали хозяйку, что осложняло конспирацию. Морозову иногда приходилось не на шутку выкручиваться и обманывать надежды хозяйки на встречи с ним. Так молодая женщина невольно стала помехой в планах революционеров.

Все с нетерпением ждали сигнала к операции. Войноральского повезли по дороге, которую контролировала группа в составе Фроленко, Баранникова и Квятковского. Баранников и Фроленко ехали в бричке, Квятковский – верхом на лошади. Но когда выехали, вспомнили, что оставили на квартире Морозова саблю. Да еще не успели распределить роли: договориться, кто и в какой момент стреляет в жандармов. И эти мелочи сразу осложнили положение. Баранников, бывший в форме жандармского офицера, остановил приближавшуюся к ним повозку с Войноральским и двумя жандармами возгласом: “Стой! Куда едешь?” Ямщик не сразу остановил разогнавшихся лошадей.

– Куда едешь, спрашиваю, – повторил Баранников. Жандарм, отдавая честь, начал отвечать. Фроленко, отличный стрелок, выстрелил в жандарма, но промахнулся. Тогда выстрелил Баранников и ранил одного из жандармов, тот лицом вниз упал на дно повозки. Войноральский казался безучастным и был недвижим. Он был прикован к дну повозки и не мог ни помочь товарищам и ни выскочить из нее. Лошади, напугавшись выстрела, понесли во весь опор. Баранников бросился в бричку, и они с Фроленко помчались вслед за повозкой, которая увозила Войноральского. Фроленко несколько раз на ходу стрелял в лошадей, но безуспешно – неудачи преследовали его. А ведь были бы обрезаны постромки, трое революционеров оказались бы против одного жандарма и Войноральский мог бы быть освобожден. А раненые лошади мчались от страха что было сил. Оставался еще один шанс – надежда на Квятковского, ехавшего верхом на лошади. Ему удалось догнать жандармов, и он разрядил в лошадей всю обойму своего револьвера – шесть пуль. Но и этого прекрасного стрелка преследовали неудачи. Смертельно напуганные лошади понесли с бешеной скоростью.

Можете себе представить, дорогой читатель, что чувствовал человек, отбывший почти семилетнюю ссылку в северных губерниях России и около четырех лет заключение в петербургских тюрьмах, осужденный на десятилетнюю каторгу, когда он вдруг увидел рядом своих товарищей по борьбе, останавливающих повозку и вступивших в борьбу с жандармским конвоем. Он прикован к дну повозки и ничего не может сделать для своего освобождения. Он видит, что один из жандармов падает раненый, а другому противостоит группа из четырех вооруженных революционеров. Волна неожиданной надежды на спасение подхватывает его, чтобы в ближайшее мгновение разорвать оковы, удерживавшие его на дне повозки. А вместо этого – бешеная скачка коней под градом пуль, и нет спасения, и товарищи где-то далеко, и сковано не только тело, но и душа…

А на конспиративной квартире в Харькове ждут освобожденного Войноральского. Софья Перовская нервно ходит по комнате, поглядывая на часы. И вот стук в дверь. На пороге стоит задыхающийся, потный Баранников, высокий, сухощавый в распахнутом офицерском пальто. Глядя на него, Перовская мгновенно все понимает: “Неудача! Но почему? Что помешало?” И всегда выдержанная и деликатная, Соня преображается на глазах. Она не в силах говорить. Она кричит: “Это позор! Промахи! Почему не гнались дальше?!”

 Баранников пытается объяснить:

– Это цепь случайностей. Кто мог предвидеть, что отличный стрелок Фроленко трижды промахнется, а Войноральский окажется прикованным к дну повозки? Можно ли было ожидать, что раненые лошади понесутся с бешеной скоростью? В этот день никто не мог спокойно говорить о действительных причинах неудачи.

Позже на одном из заседаний организации на  вопрос Гольденберга, почему не удалось освободить Войноральского, Александр Михайлов заметил, что был допущен ряд непростительных ошибок:

– Беда в том, что поручения не были четко распределены. Каждый действовал по своему усмотрению, считал себя  обязанным только стрелять. Все понимали, что кто-то должен заняться постромками, но не наметили, кто именно, так как решили, что это мелочь.

В разговор включился Николай Морозов:

–  Я думаю, что и предварительное распределение обязанностей мало бы что дало. Если бы мы действовали одной группой, этого бы не произошло. Но мы разделились на три, так как до последней минуты не знали, что Войноральского повезут по Змиевской дороге.

– Но это ничего не меняет, – возразил Александр Михайлов, – в каждой группе должен быть человек, который следил бы за тем, чтобы вовремя вырвать у ямщика вожжи или перерубить постромки.

– А сабля? Была ведь запасена одна сабля! Кто мог заранее знать, кому она понадобится?

– Постромки можно было перерезать обыкновенной бритвой, – сказал, нахмурившись, Баранников.

Григорий Гольденберг заметил с твердой уверенностью в голосе:

– Участвовать может сколько угодно человек, но для завершающего удара должен быть намечен кто-то один. Ваша неудача – лишний раз подтверждение этому.

А 2 июля 1878 г. в Петербург поступило сообщение по телеграфу из Харькова:

“Вчера в четыре часа утра в сопровождении жандармов Яворского и Погорелова отправлялся в Новоборисоглебскую тюрьму преступник Войноральский. В восьми верстах от Харькова на них напали трое выехавшие в бричке на паре лошадей и один верхом. Один из них был в офицерской форме. Первым же выстрелом ранен опасно жандарм Яворский, и, преследуя жандармов, произвели еще несколько выстрелов. Случайный подъезд жандармов, возвращавшихся из Новоборисоглебска, заставил злоумышленников быстро возвратиться в Харьков. По розыску в Харькове найдена на постоялом дворе брошенная бричка с лошадьми, в ней офицерские мундиры жандармский и армейский, разное оружие, пули, молотки, подпилки, съестные припасы. Один из злоумышленников задержан, называет себя вымышленно дворянином Федотовым, сознался, остальных скрывает.
  Генерал-майор Ковалинский”

В последующих жандармских документах сообщалось уже о пяти злоумышленниках, напавших на двух жандармов в целях освобождения политического преступника Войноральского, из которых все скрылись, кроме одного, задержанного на Харьковском железнодорожном вокзале. Он назвался дворянином Петром Фоминым.

Из жандармского донесения управляющему министерства внутренних дел от 15 января 1879  г. стало известно, что харьковский военно-окружной суд приговорил Фомина к бессрочной каторге [Сначала Фомин был приговорен к смертной казни, замененной бессрочной каторгой.] за участие в нападении на жандармов группы революционеров, пытавшихся освободить Войноральского.

В действительности под фамилией Фомина действовал Алексей Федорович Медведев, который не смог участвовать в нападении на конвой Войноральского, так как сбился с дороги и выехал на нее позже, когда попытка освобождения уже не удалась. Но жандармы, заметив всадника, выехавшего вскоре после нападения на конвой, догадались, что он причастен к вооруженной группе, стали его преследовать и арестовали.

А Порфирий Иванович Войноральский был доставлен в Новоборисоглебскую тюрьму, в свою новую “тюремную квартиру”, где его ожидали тяжелые условия одиночного заключения, а впереди – долгая каторга и ссылка в Восточной Сибири».

4 августа того же 1878 г. Кравчинский убил шефа жандармов Мезенцова, по настоянию которого царь отказался удовлетворить ходатайство Сената о смягчении приговора осужденным по процессу 193-х. Решил заколоть его кинжалом, встретившись лицом к лицу, чтобы оставить шанс на сопротивление (то были еще идиллические времена, когда один из главных силовиков страны гулял по улице среди прохожих в сопровождении лишь одного охранника). После этого он уедет в Швейцарию, где издаст брошюру «Смерть за смерть», отрицая мысль, будто индивидуальным террором можно совершить социальную революцию – «власть класса может свергнуть только класс», – и расценивая террор только как средство самозащиты. О дальнейших событиях историк Марлен Инсаров пишет так:

«После неудачной попытки освобождения Войнаральского и убийства Мезенцова Перовская, все еще остававшаяся на легальном положении, решит поехать в Крым повидаться с горячо любимой ею матерью – времена наступали грозные, и выпадет ли возможность для новой встречи, было абсолютно неизвестно. У матери она успеет пробыть меньше суток – к вечеру явилась полиция и вручила повеление об административной ссылке на север России, в Олонецкую губернию. Об участии Перовской в попытке освобождения Войнаральского полиция не знала, к убийству Мезенцова Перовская непосредственного отношения не имела вообще, так что ее ссылали просто так, на всякий случай. 

Впрочем, идиллические времена еще не кончились. Деспотизм был суров, но бестолков и патриархален. Когда сопровождавший Перовскую в ссылку жандарм довез ее до Чудова, в комнате на железнодорожном вокзале он предоставил ей диван, а сам растянулся возле двери – не удосужившись проверить, что дверь открывается не вовнутрь, а наружу. Когда он не выдержал и заснул, Перовская толкнула дверь и удалилась, после чего, добравшись до Петербурга, стала революционеркой-подпольщицей.   

Вскоре после этого она снова уехала в Харьков – доводить до конца освобождение заключенных харьковского централа. Примеры удачного освобождения революционерами-народниками арестованных товарищей имелись (то, как Михаил Фроленко, устроившись под видом крестьянина-простака на работу в тюрьму надзирателем, вывел на волю арестованных за попытку поднять на восстание крестьян Чигиринского уезда Стефановича, Дейча и Бохановского, достойно быть предметом эпико-юмористического рассказа), но замысел Перовской был слишком грандиозен и на него не хватало (и не могло хватить!) ни людей, ни денег. Пытаясь осуществить этот замысел, она прожила в Харькове до июня 1879 г.»

Схваченного после нападения на бричку Алексея Медведева (Фомина) планировали освободить осенью 1878-го. Первая попытка его побега через тюремный подкоп, осуществленная 28 августа 1878 г., оказалась неудачной, и её решили повторить. «Планы устройства побега Фомина вынашивались в Киеве. Непосредственными руководителями этой акции являлись Свириденко и Ивичевич. В соответствии с ним решено было попытаться освободить Фомина с помощью подложного документа за подписью самого начальника местного Губернского жандармского управления генерал-майора Д.М. Ковалинского о препровождении к нему арестованного для допроса. Этот ордер для предъявления тюремному начальству должны были доставить прямо в тюремный замок переодетые в жандармское платье революционеры. При этом ордер был на подлинном бланке, полученном у подкупленного чиновника канцелярии тюрьмы, и это делало поставленную задачу, как казалось, вполне реализуемой. Для осуществления задуманного плана выбрали двух человек, нетипичных для революционного мира. Один – бывший уголовник И.А. Рашко, по прозвищу “Американец”, другой – матрос-дезертир из Николаева Тищенко (Г.Н. Березнюк). Выбор исполнителей кажется весьма странным, но объяснение здесь следующее – именно эти лица наиболее походили на жандармских унтеров, заодно новообращенных проверяли и на лояльность революционной партии. Причем сами революционеры сомневались в одном из “жандармов”, по-видимому, в Рашко, однако без него как “без типичной жандармской фигуры обойтись было нельзя”. Все первоначальные приготовления к этой акции велись в Киеве. Штаб-квартира располагалась на Большой Житомирской улице, где проживал Свириденко и где готовили жандармскую форму и прочее. В Харькове в качестве базы использовалось жилище местного революционера В.С. Ефремова. Однако из данного мероприятия, осуществленного 20 октября 1878 г., так ничего и не вышло. Подкупленный чиновник, выдавший революционерам официальный бланк, сам же их и предал, сообщив обо всем полиции. В тюремном замке псевдожандармов уже ждали и сразу же арестовали», – сообщает историк Олег Милевский.

А как же сложилась судьба самого Порфирия Войноральского? Сын богатой пензенской помещицы, пожертвовавший на революционные нужды всё свое состояние в 40 тысяч рублей, он еще 17-летним участвовал в волнениях студентов Петербургского университета 1861 г. За это он был сослан в Архангельскую губернию, 8 лет прожив под полицейским надзором в разных глухих захолустьях российского Севера. В 1869-м его перевели под гласный надзор полиции в родную Пензенскую губернию. Только в 1873-м с него сняли (и то благодаря родственным связям!) гласный надзор и разрешили свободное передвижение по стране. Не мудрено, что он, натерпевшись 12 лет, с головой погрузился в «хождение в народ», как ведя непосредственную пропаганду в крестьянстве, так и выполняя различную организаторскую работу. Его арестовали в следующем году, 1874-м. После неудачных попыток побега Войнаральский на процессе 193-х будет приговорен к 10 годам каторги. Срок отбудет полностью, а после него будет переведен на поселение в Якутию, где успешно займется земледелием – к восхищению классиков русской агрономии. Переехав в Якутск в 1890-м, со следующего года заведовал там образцовой сельскохозяйственнной фермой. В марте 1897-го, получив разрешение, Войноральский выехал в Таврическую губернию. Как и за четверть века до того, снова с головой уйдет в революцию, будет ездить по всей Российской империи, отчаянно дискутируя с марксистами и стремясь возродить народническое подполье – но силы его были непоправимо подорваны каторгой и ссылкой, и на революционную борьбу оставался лишь последний год. Скоропостижно скончался 17 июля 1898 г. в городе Купянске на Харьковщине. Итого, за 37 лет жизни после выхода из юношеского возраста Войноральский лишь 2 года смог участвовать в революционной борьбе – и за эти 2 года он заплатил 10 годами каторги и 25 годами ссылок…

Трагедия революционного народничества оказалась в том, что оно разминулось на целое поколение с объективными условиями для реализации своих идей. 1870-е годы в целом были периодом экономической депрессии, крестьянское большинство страны медленно переваривало отмену крепостного права, и его кругозор не выходил за рамки местной общины. Отсутствия революционной ситуации не мог подменить собой даже самый замечательный героизм. Когда же с конца 1880-х начался бурный рост экономики и стала назревать революция, герои этого движения либо были уже в могиле, либо отошли от политики, либо пересмотрели свои убеждения в более умеренную сторону – что и привело к взрывному росту популярности марксизма в Российской империи. Сегодня картина во многом схожая: после рыночных реформ 1990-х трудящиеся классы всё еще пытаются осознать себя в новой реальности. Даст ли история шанс всё переиграть заново, сделав жертвы людей из этой статьи не напрасными, или народ, в который они так беззаветно верили, обречен дальше спиваться, вымирать и разбегаться по миру без надежды что-либо изменить здесь – зависит от того, как закончится война и насколько динамично будет идти послевоенное восстановление.

С.К.

Напоследок добавим, что ранее мы публиковали историю из начала прошлого века, как в поезде на Харьковщине кто-то похитил огромную сумму и выпрыгнул с добычей в окошко.

Кроме того, вас может заинтересовать наш увлекательный сюжет о том, какими способами в Харькове грабили банки перед полномасштабной войной.